antongopko

Categories:

Ричард Докинз, "Река, выходящая из Эдема": ещё один перевод сдан!

По обыкновению дублирую здесь свой вчерашний пост из фейсбука. Но с добавлением цитат.

Товарищи, у меня огромная радость! (с) Очередная. Я только что закончил перевод книги Ричарда Докинза "Река, выходящая из Эдема". Те, кто читает мой фейсбук, знают, что год выдался у меня как никогда напряжённый — шутка ли, три премьеры отыграли с нашей русской студией, плюс текущая преподавательская работа с французскими студентами, плюс ещё кое-что по мелочи. Но мне всё мало. Покой нам только снится. (с)

"Река, выходящая из Эдема" опубликована в оригинале в 1995 г., то есть спустя целых 9 лет после предыдущей книги Докинза — знаменитого "Слепого часовщика". И в каком-то смысле является его сиквелом. Докинз как будто берёт некоторые темы, кратко намеченные в "Слепом часовщике" и развивает их глубже, рассматривая под новыми углами. Однако если вы вдруг ещё не читали "Слепого часовщика" (в моём переводе, разумеется), то это, конечно, очень стыдно, но никак не помешает вам насладиться "Рекой, выходящей из Эдема", произведением совершенно самостоятельным.

Подзаголовок у книги — "Жизнь с точки зрения дарвиниста". Таким образом, её название, отсылающее читателя к книге Бытия, провокационное. Что же Докинз имеет в виду под рекой, выходящей из Эдема? Реку генов, неумолимо текущую на протяжении миллиардов лет сквозь сменящие друг друга временные сосуды, называемые организмами, и разветвляющуюся на миллионы отдельных рукавов, называемых видами.

И это не просто красивая метафора — это наглядный образ, с помощью которого можно разъяснить многие интересные и сложные явления живой природы. Кроме того, за этим образом стоит та глубокая гуманистическая идея, что научное вИдение мира — оно не только правдивее, но ещё и неизмеримо поэтичнее и прекраснее любых мифов о происхождении Вселенной и жизни в ней. Если бы людям только хотелось открыть глаза на эту красоту, вместо того чтобы удовлетворяться глупыми старыми баснями!

Собственно, потому-то я и трачу своё время и силы на переводы книг Докинза, что считаю это делом первостепенной важности. Решить проблемы, стоящие перед человечеством сегодня, — проблемы громадные, грозящие нам гибелью, — можно с помощью только одного средства, и имя ему — просвещение. Перевод качественных просветительских книг — мой очень скромный вклад, моя крошечная лепта в спасение планеты Земля.

Книга небольшая — всего пять глав. Приведу несколько цитат.

Глава 1, "Цифровая река" знакомит читателя с метафорой реки генов, развивает уже высказывавшуюся ранее Докинзом идею о том, что жизнь обладает всеми признаками цифровых технологий, и развенчивает некоторые предрассудки во взглядах на эволюцию, укоренившиеся даже в научной среде.

Вот этот пассаж мне особенно нравится:

<<Когда предки всех современных млекопитающих отделились от немлекопитающих, это событие было не более значительным, чем какой угодно другой случай видообразования. Оно прошло бы незамеченным для любого натуралиста, что оказался бы в то время поблизости. Новый рукав генной реки был бы для него всего лишь тоненькой струйкой, ютившейся внутри разновидности мелких ночных существ, которые отличались от своих немлекопитающих родственников не больше, чем рыжая белка от серой. Мы вообще только теперь, задним числом, можем отнести тогдашнее предковое млекопитающее к млекопитающим. В те же времена это была просто ещё одна звероподобная рептилия — вероятно, едва отличимая от дюжины других видов небольших длинномордых насекомоядных созданий, служивших закуской для динозавров.

Так же без особой шумихи должен был произойти и более давний раскол между предками всех главных групп животного царства: позвоночных, моллюсков, ракообразных, насекомых, кольчецов, плоских червей, кишечнополостных и так далее. Когда река, которая впоследствии привела к моллюскам (и не только), отделилась от реки, ведшей к позвоночным (и не только), это были две популяции похожих друг на друга (и, вероятно, червеподобных) существ, способных скрещиваться между собой. Единственная причина, почему они не скрещивались, состояла в том, что они случайно оказались разделены каким-то физическим барьером — например, полоской суши, перегородившей прежде единый водоём. Никому бы и в голову не могло прийти, что одной из популяций предначертано породить моллюсков, а другой — позвоночных. Две эти реки ДНК были бежавшими бок о бок ручейками, а две разновидности животных едва ли можно было отличить друг от друга

Всё это известно зоологам, но иногда вылетает у них из головы, когда они рассматривают действительно крупные таксономические группы вроде моллюсков или позвоночных и не могут совладать с искушением представлять себе разделение основных типов животных как событие огромной важности. В такое заблуждение зоологи могут впадать по той причине, что в них смолоду взращивалась почти что священная вера в то, что каждое из крупных подразделений животного царства обладает своим уникальным свойством, которое нередко называют немецким словом Bauplan. Это слово, хотя оно и означает просто «чертёж», сделалось общепризнанным научным термином, и я буду употреблять и видоизменять его наравне с обычными английскими словами, пусть даже оно  и отсутствует (как я обнаружил к своему лёгкому удивлению) в последнем издании Оксфордского словаря английского языка. (Поскольку я люблю это слово меньше, чем иные мои коллеги, то испытываю по поводу этого отсутствия некоторую сатисфакцию и приятный тремор; оба эти иностранных слова в словаре имеются, так что там нет предубеждения против заимствований как таковых). При использовании в качестве научного термина бауплан зачастую переводится как «фундаментальный план строения». Вот это-то слово «фундаментальный» (или аналогичный ему переход на немецкий в целях нагнетания глубокомысленности) и есть источник неприятностей. Оно может подталкивать зоологов к серьёзным ошибкам.>>

Глава 2, «Вся Африка и потомки её» повествует о так называемой «митохондриальной Еве» и, опять-таки, о связанных с ней предрассудках и недопониманиях. Не стесняюсь признаться: я сам окончательно понял, кто это такая, только переведя данную главу. Начинается она так.

<<Нередко считается умным утверждать, что наука — это не более чем наш современный миф о происхождении мира. Дескать, у евреев были их Адам и Ева, у шумеров — Мардук и Гильгамеш, у греков — Зевс и олимпийские боги, у викингов — Валгалла. Так что же такое эволюция, спрашивают иные сообразительные люди, как не современный эквивалент богов и героев сказаний — не хуже и не лучше, не правдивее и не лживее, чем они? Модная салонная философия, называемая культурным релятивизмом, в своих крайних формах гласит, будто наука претендует на истину не больше, чем мифология какого-либо племени, просто наше современное западное племя предпочитает такую, научную, мифологию. Как-то раз один мой коллега-антрополог вынудил меня поставить вопрос ребром. «Представьте себе, – сказал я, – что существует племя, верящее, будто луна — это большая тыква, заброшенная в небо и висящая на уровне верхушек деревьев. Действительно ли вы считаете научную истину, что Луна находится на расстоянии четверти миллиона миль от нас, и что её диаметр составляет четверть диаметра Земли, не более верной, чем легенда этого племени про тыкву?» – Именно, – ответствовал антрополог. – Просто мы выросли в культуре с научным взглядом на мир. А они приучены видеть мир иначе. Ни один из этих способов не является более правильным, чем другой.

Покажите мне культурного релятивиста на высоте тридцати тысяч футов, и я покажу вам лицемера. Самолёты, построенные по правилам науки, работают. Они держатся в воздухе и доставляют вас в пункт назначения. Чего не скажешь о летательных аппаратах, выполненных по племенным и мифическим технологиям: о макетах самолётов, используемых в карго-культах, или о скреплённых воском крыльях Икара. Если вы летите на международный конгресс антропологов или литературных критиков, то причина, по которой вы туда, скорее всего, попадёте, а не рухнете на вспаханное поле, состоит в том, что многочисленные инженеры с западным научным образованием не ошиблись в своих расчётах. Западная наука, исходя из того надёжного факта, что Луна обращается вокруг Земли на расстоянии четверти миллиона миль, и вооружившись западными компьютерами и ракетами, сумела высадить людей на её поверхность. Наука племени, полагающего, будто луна висит прямо над деревьями, никогда до неё не дотянется, разве что в мечтах.

Мне редко приходится давать публичную лекцию без того, чтобы кто-нибудь из аудитории радостно не встрял с заявлением в духе моего коллеги-антрополога, и обычно это вызывает одобрительный гул. Безусловно, те, кто производит этот гул, чувствуют себя прекрасными, либеральными и антирасистски настроенными людьми...>>

А от этого рассуждения у меня аж дух захватывает:

<<У вас двое родителей, четверо дедушек и бабушек, восьмеро прадедушек и прабабушек, и так далее. С каждым поколением количество предков удваивается. Если отступить на g поколений назад, число предков будет равняться двойке, помноженной саму на себя g раз: 2 в степени g. Ну, если не считать того, что мы можем тут же, не вставая с дивана, убедиться в ложности такого вывода. Для этого нам нужно будет отступить совсем недалеко в прошлое — скажем, во времена Иисуса Христа, практически ровно на две тысячи лет назад. Если мы скромно отведём четыре поколения на столетие — иначе говоря, предположим, что в среднем люди размножаются в возрасте двадцати пяти лет, – то на два тысячелетия придётся не более восьмидесяти поколений. На самом деле их, по всей вероятности, было больше, так как женщины вплоть до недавнего времени начинали рожать чрезвычайно рано, но это всего лишь «диванное» вычисление, и оно будет наглядным, невзирая на подобные мелочи. Двойка, помноженная на себя 80 раз, – чудовищная цифра, единица с 24 нулями, триллион триллионов. Во времена Иисуса у вас был миллион миллионов миллионов миллионов предков, и у меня тоже! Однако общая численность людей на земле была тогда долей ничтожной доли от только что полученного нами результата.

Где-то мы, очевидно, ошиблись, но где? Вычисления наши верны. Неверно только допущение об удваивании в каждом поколении. В самом деле, мы позабыли, что родственники тоже женятся. Я исходил из того, что у каждого из нас восьмеро прабабушек и прадедушек. Но у любого ребёнка, родившегося от брака между двоюродными братом и сестрой, их только шестеро, поскольку общие бабушка и дедушка этих двоюродных брата и сестры будут ему дважды прабабушкой и прадедушкой. «Ну и что с того? – возможно, спросите вы. – Время от времени люди вступают в браки со своей роднёй (Эмма Веджвуд, жена Чарльза Дарвина, была его двоюродной сестрой), но наверняка это случается достаточно редко, чтобы не иметь серьёзного значения». А вот и нет, ведь под роднёй в данном случае подразумеваются и троюродные братья, и пятиюродные, и семнадцатиюродные, и так далее. Если принимать во внимание столь дальнее родство, то любой брак оказывается браком между родственниками. Вам иногда приходилось слышать, как люди выхваляются своим дальним родством с королевой, однако это весьма самонадеянно с их стороны, поскольку мы все — дальние родственники королевы, а также чьи угодно ещё, всех линий родства и не проследить. Единственное, чем королевские и аристократические семьи отличаются от прочих, – это тем, что они могут предъявить свою генеалогию во всех подробностях. Как заметил четырнадцатый граф Хьюм, после того как политический оппонент съязвил по поводу его титула: «Если подумать, то мистер Уилсон — это четырнадцатый мистер Уилсон».

Из всего этого следует, что мы приходимся друг другу более близкой роднёй, чем обычно думаем, и что у нас было намного меньше предков, чем это можно было бы предположить, исходя из незамысловатых вычислений. Однажды я, желая услышать рассуждения своей студентки на этот счёт, попросил её высказать обоснованное мнение о том, когда жил наш с ней последний общий предок. Глядя мне прямо в глаза и ни на мгновение не задумываясь, она ответила мне с тягучим сельским акцентом: «Он был обезьяной». Простительный интуитивный просчёт, но ошибка составила примерно 10 000 процентов. Подразумевалось, что наши генеалогические деревья были разделены в течение миллионов лет. В действительности же наш с этой студенткой ближайший общий предок жил не ранее пары веков назад — скорее всего, значительно позже Вильгельма Завоевателя. Более того, наверняка мы с ней являемся родственниками по многим линиям одновременно.>>

Глава 3, «Делай добро украдкой» посвящена идее плавной, постепенной эволюции и тому, с каким трудом эта простая идея укладывается в человеческих мозгах, какое отторжение и инстинктивное недоверие она встречает:

<<Креационизм обладает неодолимой притягательностью, и за объяснением, почему это так, далеко ходить не надо. Дело тут — по крайней мере, в большинстве известных мне случаев — отнюдь не в приверженности ни к буквальному содержанию Книги Бытия, ни к легенде о происхождении мира ещё какого-нибудь племени. Люди просто открывают для себя всю красоту и сложность мира живых существ, приходя к выводу, что он, «очевидно», был кем-то спроектирован. Те из креационистов, кто признаёт, что эволюция по Дарвину может хотя бы в некоторой степени служить альтернативой их священным теориям, зачастую прибегают к чуть более сложному доводу: отрицают возможность существования промежуточных форм. «X непременно был создан Творцом, – говорят они, – потому что половинка от X вообще не смогла бы работать. Все составные части X должны были оказаться на своих местах одновременно — они не могли эволюционировать постепенно». Вот пример: в тот самый день, когда я начал писать эту главу, мне пришло письмо от одного американского священника, который раньше был атеистом, но уверовал после того, как прочёл статью в журнале National Geographic. Приведу отрывок из его письма :

Речь в той статье шла о поразительных приспособлениях к окружающей среде, выработанных орхидными для успешного размножения. По мере чтения меня особенно заинтересовала стратегия одного вида, для которой требовалось участие самца осы. Внешне цветок очень напоминал самку того же вида ос, в том числе имел отверстие в подходящем месте — так чтобы самец, просто совокупившись с цветком, мог дотянуться до производимой тем пыльцы. При перелёте на другой цветок этот процесс повторялся, благодаря чему происходило перекрёстное опыление. Но в первую очередь цветок делало привлекательным для ос то, что он выделял феромоны (так называют особые химические аттрактанты, широко используемые насекомыми для привлечения половых партнёров — Р. Д.), идентичные феромонам данного осиного вида. Около минуты я с любопытством разглядывал сопутствующую иллюстрацию. Затем с чувством глубочайшего потрясения осознал, что для того чтобы такая репродуктивная стратегия вообще могла работать, она изначально должна была быть совершенной. Её невозможно объяснить никакими постепенными преобразованиями, ведь если бы орхидея не выглядела и не пахла, как самка осы, если бы она не обладала пригодным для копуляции отверстием с пыльцой, расположенной в пределах досягаемости полового органа самца, вся стратегия потерпела бы полный провал.
Никогда не забуду чувства беспомощности, охватившего меня, поскольку в тот момент мне стало ясно, что некий Бог должен в какой-то форме существовать и быть непрерывно взаимосвязан с процессами возникновения чего-либо. Что, проще говоря, Бог-творец — это не какой-нибудь допотопный миф, а нечто реальное. И также, с крайней неохотой, я внезапно осознал, что должен больше разузнать об этом Боге.

Несомненно, другие приходят к религии иначе, но наверняка многие прошли через опыт, сходный с тем, что изменил жизнь этого священника (чью личность я не раскрываю из соображений благопристойности). Им довелось либо увидеть какое-то из чудес природы, либо прочесть о нём. Если говорить в общем, то это наполнило их благоговейным трепетом, перешедшим в преклонение. Если же взглянуть подробнее, то они, подобно моему корреспонденту, решили, что данное явление природы — будь то паучья сеть, или орлиный глаз, или орлиное же крыло, или что угодно другое — не могло возникнуть в результате поэтапной эволюции, так как промежуточные, недооформившиеся стадии были бы ни на что не пригодны. Цель настоящей главы — опровергнуть этот довод, будто сложным приспособлениям, чтобы хоть как-то функционировать, необходимо быть совершенными. Кстати говоря, орхидные были одним из любимых примеров Чарльза Дарвина, посвятившего целую книгу тому, чтобы показать, с каким триумфом принцип плавной эволюции путём естественного отбора проходит суровое испытание объяснением «Различных приспособлений, при помощи которых орхидеи опыляются насекомыми».

Суть аргументации нашего священника заключена в утверждении, что «для того чтобы такая репродуктивная стратегия вообще могла работать, она изначально должна была быть совершенной, её невозможно объяснить никакими постепенными преобразованиями». Тот же довод можно было бы также высказать — и многократно высказывали — насчёт эволюции глаза, к чему я в этой главе ещё вернусь.

Всякий раз, когда я слышу заявления подобного рода, меня неизменно поражает их безапелляционность. Каким образом, хочу я спросить у написавшего мне священника, можете вы быть настолько уверены в том, что цветок, подражающий осе, (или глаз, или ещё какой-либо орган) не смог бы функционировать, если бы все его части не были совершенными и идеально подогнанными друг к другу? Задумывались ли вы вообще хотя бы на долю секунды, о чём говорите? Обладаете ли хотя бы начальными знаниями об орхидеях, или об осах, или о глазах, которыми осы смотрят на самок и на орхидеи? Что дало вам право утверждать, будто осы настолько проницательны, что одурачить их можно только сходством, идеальным во всех отношениях?>>

Далее в этой главе Докинз убедительно рассказывает о постепенной эволюции такого сложного и почти невообразимого явления, как знаменитый танец пчёл. Очень интересно, но спойлить не буду.

Глава 4, «Божественная функция полезности» получилась довольно-таки философской. Я бы сказал, не без влияния Витгенштейна, которого Докинз, судя по всему, высоко ценит. Она посвящена кажущимся нелепостям, несправедливостям и несовершенствам живой природы — на самом деле суть особенностям нашего восприятия и мышления.

<<Мы, люди, помешаны на целях. Нам непросто смотреть на что-либо, не задаваясь вопросом, «зачем» это нужно, какие здесь кроются мотивы, какие задачи ставятся. Когда такая одержимость целями принимает болезненные формы, она превращается в паранойю — склонность видеть намеренную враждебность там, где нет ничего, кроме случайного невезения. Но это лишь гипертрофированная форма почти что всеобщего заблуждения. Наблюдая практически за любым объектом или процессом, нам трудно удержаться от вопроса «почему» – то есть «зачем».

Для животного, постоянно окружённого механизмами, произведениями искусства, инструментами и прочими намеренно созданными предметами, желание повсюду видеть цели естественно, тем более что, просыпаясь по утрам, это животное сразу же начинает думать в первую очередь о собственных личных планах. Такие объекты, как автомобиль, консервный нож, вилы или отвёртка, придают вопросу «зачем» законную силу. Наши предки-язычники задали бы его и по поводу грома, затмений, камней и ручьёв. Сегодня мы гордимся тем, что оставили этот примитивный анимизм позади. Если валун, лежащий посреди речки, помогает нам перебраться через неё, мы рассматриваем такую пользу как случайный бонус, а не как истинное предназначение. Но старинное искушение берёт реванш при трагических ударах судьбы (собственно, в самом выражении «удары судьбы» слышится отзвук анимизма): «Почему, ну почему моё дитя стало жертвой рака (землетрясения, урагана)?» А когда речь заходит о происхождении всего сущего и фундаментальных законах физики, то же самое искушение зачастую приобретает приятный привкус, достигая своей кульминации в праздном экзистенциалистском вопросе: «Почему есть нечто, а не ничто?».

Я уже сбился со счёта, сколько раз после прочитанной мною публичной лекции кто-нибудь из аудитории вставал и заявлял что-нибудь вроде следующего: «Вы, учёные, отлично умеете отвечать на вопрос «как». Но признайтесь, что когда дело доходит до вопроса «зачем», вы бессильны». Именно такое высказывание с места сделал принц Филипп, герцог Эдинбургский, присутствовавший на выступлении в Виндзоре моего коллеги Питера Эткинса. Подобные речи всегда негласно подразумевают абсолютно никем не доказанную мысль, что раз наука отвечать на вопросы категории «зачем» неспособна, значит, должна существовать какая-то другая дисциплина, уполномоченная отвечать на них. Разумеется, этот вывод совершенно нелогичен.

Боюсь, что доктор Эткинс слишком бегло отделался от Его Королевского Зачем. Сама возможность сформулировать вопрос ещё не делает его ни правомерным, ни имеющим смысл. Существует множество предметов, по поводу которых можно спросить, какова их температура или какого они цвета, но вы не станете задавать эти вопросы применительно к ревности или молитве. Аналогичным образом, вы вправе задаваться вопросом «зачем» по отношению к крылу велосипеда и дамбе водохранилища Кариба, но как минимум не должны исходить из убеждения, что тот же самый вопрос окажется всё так же достоин ответа, будучи задан насчёт булыжника, неудачи, Джомолунгмы или Вселенной. Вопросы бывают просто неуместными, как бы искренне ни хотелось нам их задать.>>

Проведя нас через галерею захватывающих примеров, Докинз красиво подытоживает:

<<Если бы природа была доброй, она бы сделала хотя бы ничтожную уступку, обезболивая гусениц, перед тем как их будут заживо поедать изнутри. Но природа не добра и не зла. Она ни против страданий, ни за них. Они никоим образом её не интересуют, если это не связано с выживанием ДНК. Нетрудно, к примеру, представить себе ген, действующий на газелей перед смертоносным укусом хищника подобно транквилизатору. Станет ли естественный отбор благоприятствовать такому гену? Только в том случае, если данный акт милосердия повысит для гена шансы передачи следующему поколению. Сложно представить, каким образом такое было бы возможно, и потому позволительно предположить, что газели испытывают чудовищную боль и страх, перед тем как погибнуть в результате преследования — а это удел большинства из них. Общая сумма ежегодно испытываемых в природе страданий лежит за любой мыслимой гранью. Пока я пишу это предложение, тысячи животных съедаются живьём, тысячи бегут ради спасения своих жизней и визжат от ужаса, тысячи мучаются от выгрызающих им внутренности паразитов, тысячи животных всех видов умирают от голода, жажды и болезней. И это должно быть так. Если где-то вдруг случается период изобилия, сам этот факт автоматически приводит к росту популяции, продолжающемуся до тех пор, пока она не вернётся в нормальное состояние голода и нужды.

Богословов очень волнует «проблема зла» и сопутствующая ей «проблема страданий». В день, когда я написал первоначальную версию этого абзаца, все британские газеты опубликовали ужасающую новость об автобусе с детьми из католической школы, разбившемся без какой-либо видимой причины, причём ни один из пассажиров не выжил. И церковников стало в очередной раз корёжить от теологического вопроса, сформулированного обозревателем одной из лондонских газет (The Sunday Telegraph) следующим образом: «Как вы можете верить в любящего и всемогущего Творца, допустившего подобную трагедию?» Далее в статье приводится ответ некоего священника: «Простое объяснение заключается в том, что мы не знаем, почему должен существовать Бог, позволяющий таким страшным вещам случаться. Но для христианина ужас этой катастрофы подтверждает ту истину, что мы живём в мире подлинных ценностей: добра и зла. Если бы вселенная состояла только из электронов, ни проблемы страданий, ни проблемы зла не существовало бы».

Как раз наоборот: если вселенная образована просто электронами и эгоистичными генами, бессмысленные трагедии вроде случившейся с этим автобусом — именно то, чего и следует ожидать, наряду со столь же бессмысленными удачными происшествиями. Такая вселенная не может иметь ни злых, ни добрых намерений. Она вообще никаких намерений не изъявляет. В мире слепых физических сил и генетических репликаторов одним людям будет больно, другим повезёт, и во всём этом вы не найдёте ни логики, ни смысла, ни какой-либо справедливости. Вселенная, которую мы видим, обладает в точности теми качествами, каких и стоит ждать в том случае, если в её основе нет ни замысла, ни цели, ни добра и ни зла, а только слепое, безжалостное равнодушие.>>

Заключительная, пятая, глава «Репликативная бомба» была для меня неожиданностью. Докинз в ней сравнивает возникновение и развитие жизни на Земле со взрывом сверхновой — только вместо мощного выброса энергии здесь происходит мощный выброс информации. Далее он увлекательно спекулирует на тему того, насколько часто во Вселенной случаются такие «взрывы», и какими общими чертами они должны непременно обладать. Очень интересные рассуждения, но цитировать не буду: лучше читать их целиком.

Ну и заканчивает Докинз как всегда поэтично:

<<Пока что мы едва ли сделали первый шаг в направлении от своей планеты. Нам удалось побывать на Луне, но, каким бы внушительным достижением это ни было, Луна, хоть она и не тыква, расположена к нам так близко с точки зрения тех инопланетян, с которыми мы могли бы в конечном итоге пообщаться, что это и путешествием-то не назовёшь. Мы отправили в далёкий космос несколько беспилотных капсул, чьего пути нам до конца не проследить. Одна из них, по вдохновенному предложению мудрого американского астронома Карла Сагана, несёт послание, составленное так, чтобы его смог расшифровать любой инопланетный разум, какому только доведётся с ним столкнуться. Послание украшено изображением представителей отправившего его вида: обнажённых мужчины и женщины.

Может показаться, будто здесь круг замыкается, и мы возвращаемся к тем самым прародительским мифам, с которых начиналось наше повествование. Но эти мужчина и женщина — не Адам и Ева, и сообщение, выгравированное под их изящными силуэтами, – во всех отношениях более ценное свидетельство породившего нашу жизнь взрыва, чем какой угодно стих Книги Бытия. Образно-графическим языком, специально разработанным для всеобщего понимания, табличка объясняет своё собственное бытие, начавшееся на третьей по счёту планете от звезды, чьё местонахождение в галактике точно сообщается. Далее мы дополнительно аттестуем себя наглядным изложением основных законов химии и математики. Если когда-нибудь эту капсулу обнаружат разумные существа, они признают создавшую её цивилизацию способной на нечто большее, чем суеверия первобытных племён. Им станет известно, что за космической бездной давным-давно произошёл ещё один взрыв жизни, увенчавшийся возникновением цивилизации, с которой было бы о чём поговорить.

Увы, вероятность того, что наша капсула окажется на расстоянии хотя бы парсека от другой репликативной бомбы, безнадёжно мала. Некоторые обозреватели видят главную ценность этого послания в том, чтобы вдохновлять нас, земных жителей. Фигуры двух обнажённых человеческих существ с поднятыми в мирном приветствии руками, преднамеренно отправленные в бесконечное путешествие к далёким звёздам, первый экспортный продукт знаний, обретённых в ходе здешнего взрыва жизни… Размышления об этом, несомненно, могут принести некоторую пользу нашему обычно мелкому, поглощённому своими местечковыми проблемами разуму...>>

О выходе книги (издательство Corpus) сообщу дополнительно.


Error

default userpic

Your reply will be screened

Your IP address will be recorded 

When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.