Мой Чехов
Не успел я приехать в Тольятти, как стали меня одолевать воспоминания. Ведь именно в этом городе некогда начался мой не только жизненный, но и творческий путь. Да, как раз пять лет назад, в чудовищную жару, шли напряжённые и жаркие репетиции "Трёх сестёр" - моего первого спектакля.
Спектаклем я был в целом очень доволен, но вот видео пересматривать не любил. Я вообще не люблю смотреть свои работы - это пытка для моей перфекционистской психики. Я вижу, где что было сделано не так как надо, и страдаю. Но недавно видеозапись "Трёх сестёр" мне понадобилась для дела, я решил пересмотреть - и пересмотрел с удовольствием. Прошло много времени, я уже попросту начал сам забывать, как там было надо, и потому мелких ляпов (без которых не может обойтись никакой спектакль) не замечал, а просто смотрел как сторонний зритель. Теперь я наконец-таки чувствую себя в силах рассказать и об этом спектакле, и о том, что для меня значат Чехов вообще и "Три сестры" в частности.
В честь Чехова меня назвали, так что Антон я не просто так. Однако любить Чехова и в особенности понимать его я начал уже будучи довольно взрослым. Мне было лет 18, когда я попал на удачное представление "Дяди Вани", которое выворотило меня наизнанку, после чего пошло-поехало. То есть моя история любви к Чехову не самая типичная. Обычно люди приходят к его пьесам через его рассказы, я же, наоборот, углубился в рассказы только после того как основательно "подсел" на чеховскую драматургию. И потому с лёгкостью увидел, что даже самые ранние и весёлые из этих рассказов написаны всё тем же мрачным и циничным автором "Дяди Вани", "Трёх сестёр" и "Вишнёвого сада".
В общем, прошу любить и жаловать - мой любимый писатель. А любовь, как известно, зла. Любить Чехова непросто, тревожно и мучительно. Вот только разлюбить его, раз полюбив, уже невозможно. Не даёт ни единого повода в себе разчароваться, негодяй такой.
В чём уникальность Чехова? В том, что он парадоксально совмещает в себе несовместимые черты. Я бы назвал его "лишённым идеалов гуманистом". Идеалы ему нужны только затем, чтобы безжалостно над ними насмехаться: он ни во что ни верит, ни на что не надеется и всех презирает. Таких, впрочем, хватает и без Чехова. Но откуда при этом у него столько доброты, столько сострадания к людям, вот что непонятно.
Про Чехова часто говорят, что он предвосхитил театр абсурда. Неправда. Чеховский театр - это и есть театр абсурда. Чехов провозглашает полную и безоговорочную бессмысленность человеческого существования. Острым скальпелем он снимает с нашей жизни все её наносные, фальшивые, выдуманные смыслы, чтобы, убрав весь этот шлак... не обнаружить за ним ровным счётом ничего. Чехов не стесняется говорить о том, что жизнь не имеет смысла, но при этом - вот очередной чеховский парадокс! - и не отрицает того, что её можно прожить хорошо, красиво и достойно.
Это ещё одно парадоксальное свойство Чехова я бы назвал "конструктивным нигилизмом". Чехов отрицает абсолютно всё, но - и в этом его гениальность - отсюда у него ровно ничего не следует. Все наши надежды тщетны, всё, во что мы верим, - иллюзия, всю нашу любовь вы сами себе навыдумывали... Однако всё это совершенно не повод лечь кверху лапками и сразу сдаться.
В двух словах я бы так изложил чеховскую философию. В сущности, совершенно неважно, повяжу я сегодня вот этот красивый галстук или нет: смыслом жизнь моя от этого не наполнится, добрый боженька по головке не погладит, и равнодушная к моим ничтожным проблемам вселенная не изменит движение своих механизмов ни на йоту. Но всё-таки я повяжу его. Просто чтобы оставаться человеком. Хотя это и никому не нужно.
Сам Чехов, отрицающий всё и вся, высмеивающий любые идеалы и безжалостно обнажающий абсурдность нашего существования, сумел при этом, как мало кто, прожить прекрасную, благородную и совершенно не бессмысленную жизнь. Когда же в результате героической поездки на Сахалин он смертельно заболел туберкулёзом, то его мировоззрение ничуть не изменилось. Этот басистый здоровяк, косая сажень в плечах, охочий до женских прелестей и прежде знакомый с болезнями только по университетским учебникам, прекрасно знал, что скоро умрёт. Но он не завопил караул, не распустил нюни, не стал торопливо задабривать судьбу и трусливо прятаться от реальности. Разве что творчество его стало ещё более беспощадным, жёлчным и презрительным по отношению к окружающим, у которых, в отличие от него, были все возможности для того, чтобы прожить долгую жизнь - богатую впечатлениями и делами, насыщенную и осмысленную - а они... Что ж, имел право. Три последние чеховские пьесы переполнены этим мизантропическим раздражением до краёв.
Из всех известных мне художников Чехов единственный, кто бесстрашно смотрит в глаза обступающему его со всех сторон небытию и ни на мгновение не отводит взгляд. Все остальные, даже самые великие, нет-нет, да малодушно зажмурятся и спрячутся - кто за верой в бога, кто за верой в прогресс, кто за верой в человека, кто ещё за какой-нибудь верой-верочкой-верунькой.
Именно поэтому из всех чеховских сочинений самыми невезучими оказались пьесы. Ибо, в отличие от рассказов, пьесы нуждаюются в посредниках. А требовать такого же исключительного мужества, бесстрашия и трезвости от всех режиссёров и актёров - дело неблагодарное. "Немирович и Алексеев видят в моей пьесе положительно не то, что я написал" (это о "Вишнёвом саде").
Приведу очень характерное высказывание Станиславского о Чехове:
"Чеховские мечты о будущей жизни говорят о высокой культуре духа, о Мировой Душе, о том человеке, которому нужны не "три аршина земли", а весь земной шар, о новой прекрасной жизни, для создания которой нам надо ещё двести, триста, тысячу лет работать, трудиться в поте лица, страдать".
Вот ярчайший пример полного непонимания чеховских текстов. Даже лексика какая-то нечеховская. "Высокая культура духа" - что это такое вообще? Антон Палыч от таких выражений обычно брезгливо морщился и выходил из-за стола. Цитаты, используемые Станиславским, все, как на подбор, - одни из самых беспощадных и едких, чего сам Константин Сергеич, похоже, не чувствовал. Например, как можно было не заметить убийственной иронии в том, что чеховские герои, действительно, хотят работать и трудиться в поте лица. Но при этом ведь не работают ни хрена!!! А те, которые работают, лучше бы уж не работали... А про "двести-триста" лет - это тоже из "Трёх сестёр", из роли словоблуда Вершинина, который повоторяет одно и то же, как заезженная пластинка. Впервые видит незнакомых людей и говорит про "двести, триста лет после нас", объясняется в любви и говорит про "двести, триста лет после нас", флиртует с женщиной в присутствии её мужа и говорит про "двести, триста лет после нас", приходит проститься навсегда и снова заводит всё ту же шарманку... Могу себе представить, как довольно хихикал, закусывая губу, Антон Палыч Чехов, когда выводил эту ахинею про "двести, триста лет" в четвёртый раз! Станиславский же, похоже, всё принял за чистую монету.
Не подумайте только, что я хочу как-то принизить великого театрального реформатора. Ни в коем случае! Я очень высоко ценю его идеи и могу похвастаться тем, что многие французы впервые узнали это имя благодаря мне. Без Станиславского никуда! Но, тем не менее, и Станиславский, и Немирович-Данченко были детьми своей идеалистической эпохи. А вот Чехов сумел над ней подняться в такие выси, до которых человечество дорастёт, увы, нескоро. (Лет через двести - триста, не иначе). Несомненно, ничего, что подходило бы для постановки чеховских пьес лучше, чем МХТ, тогда просто не было. Возможно, Чехов и сам не представлял себе, как можно было бы по-другому ставить его пьесы. Но некоторую неудовлетворённость при этом ощущал постоянно.
Впоследствии, конечно же, появился и другой подход к чеховской драматургии, противоположный тому, который можно видеть у Станиславского и Ко. Чехов циничный, несентиментальный, откровенно стебущийся над героями и над зрителями, Чехов безжалостный и злобный. Увы, при таком, казалось бы, внимательном подходе зритель совершенно перестаёт сопереживать находящимся на сцене людям. А без этого вся постановка, сколь бы остроумной она ни была, разом теряет смысл. Как же совместить несовместимое, не делая перекосов ни в ту, ни в другую сторону? Ответ только один: идти вслед за текстом, а не за своим пониманием текста, каким бы тонким и исчерпывающим это понимание ни казалось.
Когда я пять лет назад решил взять на абордаж "Трёх сестёр", многие смотрели на меня, как на безумца. "Великие режиссёры десятилетиями шли к этой пьесе", - говорили мне в числе прочего. Сегодня, пересматривая свой дебютный спектакль, я откровенно горжусь тем, как ловко нам тогда удалось проскочить между Сциллой наивности и Харибдой цинизма. В следующем своём посте (или постах) я намереваюсь рассказать о своей работе над "Тремя сёстрами", сопровождая свой рассказ видеоиллюстрациями.
Продолжение ЗДЕСЬ
Спектаклем я был в целом очень доволен, но вот видео пересматривать не любил. Я вообще не люблю смотреть свои работы - это пытка для моей перфекционистской психики. Я вижу, где что было сделано не так как надо, и страдаю. Но недавно видеозапись "Трёх сестёр" мне понадобилась для дела, я решил пересмотреть - и пересмотрел с удовольствием. Прошло много времени, я уже попросту начал сам забывать, как там было надо, и потому мелких ляпов (без которых не может обойтись никакой спектакль) не замечал, а просто смотрел как сторонний зритель. Теперь я наконец-таки чувствую себя в силах рассказать и об этом спектакле, и о том, что для меня значат Чехов вообще и "Три сестры" в частности.
В честь Чехова меня назвали, так что Антон я не просто так. Однако любить Чехова и в особенности понимать его я начал уже будучи довольно взрослым. Мне было лет 18, когда я попал на удачное представление "Дяди Вани", которое выворотило меня наизнанку, после чего пошло-поехало. То есть моя история любви к Чехову не самая типичная. Обычно люди приходят к его пьесам через его рассказы, я же, наоборот, углубился в рассказы только после того как основательно "подсел" на чеховскую драматургию. И потому с лёгкостью увидел, что даже самые ранние и весёлые из этих рассказов написаны всё тем же мрачным и циничным автором "Дяди Вани", "Трёх сестёр" и "Вишнёвого сада".
В общем, прошу любить и жаловать - мой любимый писатель. А любовь, как известно, зла. Любить Чехова непросто, тревожно и мучительно. Вот только разлюбить его, раз полюбив, уже невозможно. Не даёт ни единого повода в себе разчароваться, негодяй такой.
В чём уникальность Чехова? В том, что он парадоксально совмещает в себе несовместимые черты. Я бы назвал его "лишённым идеалов гуманистом". Идеалы ему нужны только затем, чтобы безжалостно над ними насмехаться: он ни во что ни верит, ни на что не надеется и всех презирает. Таких, впрочем, хватает и без Чехова. Но откуда при этом у него столько доброты, столько сострадания к людям, вот что непонятно.
Про Чехова часто говорят, что он предвосхитил театр абсурда. Неправда. Чеховский театр - это и есть театр абсурда. Чехов провозглашает полную и безоговорочную бессмысленность человеческого существования. Острым скальпелем он снимает с нашей жизни все её наносные, фальшивые, выдуманные смыслы, чтобы, убрав весь этот шлак... не обнаружить за ним ровным счётом ничего. Чехов не стесняется говорить о том, что жизнь не имеет смысла, но при этом - вот очередной чеховский парадокс! - и не отрицает того, что её можно прожить хорошо, красиво и достойно.
Это ещё одно парадоксальное свойство Чехова я бы назвал "конструктивным нигилизмом". Чехов отрицает абсолютно всё, но - и в этом его гениальность - отсюда у него ровно ничего не следует. Все наши надежды тщетны, всё, во что мы верим, - иллюзия, всю нашу любовь вы сами себе навыдумывали... Однако всё это совершенно не повод лечь кверху лапками и сразу сдаться.
В двух словах я бы так изложил чеховскую философию. В сущности, совершенно неважно, повяжу я сегодня вот этот красивый галстук или нет: смыслом жизнь моя от этого не наполнится, добрый боженька по головке не погладит, и равнодушная к моим ничтожным проблемам вселенная не изменит движение своих механизмов ни на йоту. Но всё-таки я повяжу его. Просто чтобы оставаться человеком. Хотя это и никому не нужно.
Сам Чехов, отрицающий всё и вся, высмеивающий любые идеалы и безжалостно обнажающий абсурдность нашего существования, сумел при этом, как мало кто, прожить прекрасную, благородную и совершенно не бессмысленную жизнь. Когда же в результате героической поездки на Сахалин он смертельно заболел туберкулёзом, то его мировоззрение ничуть не изменилось. Этот басистый здоровяк, косая сажень в плечах, охочий до женских прелестей и прежде знакомый с болезнями только по университетским учебникам, прекрасно знал, что скоро умрёт. Но он не завопил караул, не распустил нюни, не стал торопливо задабривать судьбу и трусливо прятаться от реальности. Разве что творчество его стало ещё более беспощадным, жёлчным и презрительным по отношению к окружающим, у которых, в отличие от него, были все возможности для того, чтобы прожить долгую жизнь - богатую впечатлениями и делами, насыщенную и осмысленную - а они... Что ж, имел право. Три последние чеховские пьесы переполнены этим мизантропическим раздражением до краёв.
Из всех известных мне художников Чехов единственный, кто бесстрашно смотрит в глаза обступающему его со всех сторон небытию и ни на мгновение не отводит взгляд. Все остальные, даже самые великие, нет-нет, да малодушно зажмурятся и спрячутся - кто за верой в бога, кто за верой в прогресс, кто за верой в человека, кто ещё за какой-нибудь верой-верочкой-верунькой.
Именно поэтому из всех чеховских сочинений самыми невезучими оказались пьесы. Ибо, в отличие от рассказов, пьесы нуждаюются в посредниках. А требовать такого же исключительного мужества, бесстрашия и трезвости от всех режиссёров и актёров - дело неблагодарное. "Немирович и Алексеев видят в моей пьесе положительно не то, что я написал" (это о "Вишнёвом саде").
Приведу очень характерное высказывание Станиславского о Чехове:
"Чеховские мечты о будущей жизни говорят о высокой культуре духа, о Мировой Душе, о том человеке, которому нужны не "три аршина земли", а весь земной шар, о новой прекрасной жизни, для создания которой нам надо ещё двести, триста, тысячу лет работать, трудиться в поте лица, страдать".
Вот ярчайший пример полного непонимания чеховских текстов. Даже лексика какая-то нечеховская. "Высокая культура духа" - что это такое вообще? Антон Палыч от таких выражений обычно брезгливо морщился и выходил из-за стола. Цитаты, используемые Станиславским, все, как на подбор, - одни из самых беспощадных и едких, чего сам Константин Сергеич, похоже, не чувствовал. Например, как можно было не заметить убийственной иронии в том, что чеховские герои, действительно, хотят работать и трудиться в поте лица. Но при этом ведь не работают ни хрена!!! А те, которые работают, лучше бы уж не работали... А про "двести-триста" лет - это тоже из "Трёх сестёр", из роли словоблуда Вершинина, который повоторяет одно и то же, как заезженная пластинка. Впервые видит незнакомых людей и говорит про "двести, триста лет после нас", объясняется в любви и говорит про "двести, триста лет после нас", флиртует с женщиной в присутствии её мужа и говорит про "двести, триста лет после нас", приходит проститься навсегда и снова заводит всё ту же шарманку... Могу себе представить, как довольно хихикал, закусывая губу, Антон Палыч Чехов, когда выводил эту ахинею про "двести, триста лет" в четвёртый раз! Станиславский же, похоже, всё принял за чистую монету.
Не подумайте только, что я хочу как-то принизить великого театрального реформатора. Ни в коем случае! Я очень высоко ценю его идеи и могу похвастаться тем, что многие французы впервые узнали это имя благодаря мне. Без Станиславского никуда! Но, тем не менее, и Станиславский, и Немирович-Данченко были детьми своей идеалистической эпохи. А вот Чехов сумел над ней подняться в такие выси, до которых человечество дорастёт, увы, нескоро. (Лет через двести - триста, не иначе). Несомненно, ничего, что подходило бы для постановки чеховских пьес лучше, чем МХТ, тогда просто не было. Возможно, Чехов и сам не представлял себе, как можно было бы по-другому ставить его пьесы. Но некоторую неудовлетворённость при этом ощущал постоянно.
Впоследствии, конечно же, появился и другой подход к чеховской драматургии, противоположный тому, который можно видеть у Станиславского и Ко. Чехов циничный, несентиментальный, откровенно стебущийся над героями и над зрителями, Чехов безжалостный и злобный. Увы, при таком, казалось бы, внимательном подходе зритель совершенно перестаёт сопереживать находящимся на сцене людям. А без этого вся постановка, сколь бы остроумной она ни была, разом теряет смысл. Как же совместить несовместимое, не делая перекосов ни в ту, ни в другую сторону? Ответ только один: идти вслед за текстом, а не за своим пониманием текста, каким бы тонким и исчерпывающим это понимание ни казалось.
Когда я пять лет назад решил взять на абордаж "Трёх сестёр", многие смотрели на меня, как на безумца. "Великие режиссёры десятилетиями шли к этой пьесе", - говорили мне в числе прочего. Сегодня, пересматривая свой дебютный спектакль, я откровенно горжусь тем, как ловко нам тогда удалось проскочить между Сциллой наивности и Харибдой цинизма. В следующем своём посте (или постах) я намереваюсь рассказать о своей работе над "Тремя сёстрами", сопровождая свой рассказ видеоиллюстрациями.
Продолжение ЗДЕСЬ