Антон Гопко (antongopko) wrote,
Антон Гопко
antongopko

Category:

Мой Чехов

Не успел я приехать в Тольятти, как стали меня одолевать воспоминания. Ведь именно в этом городе некогда начался мой не только жизненный, но и творческий путь. Да, как раз пять лет назад, в чудовищную жару, шли напряжённые и жаркие репетиции "Трёх сестёр" - моего первого спектакля.

Спектаклем я был в целом очень доволен, но вот видео пересматривать не любил. Я вообще не люблю смотреть свои работы - это пытка для моей перфекционистской психики. Я вижу, где что было сделано не так как надо, и страдаю. Но недавно видеозапись "Трёх сестёр" мне понадобилась для дела, я решил пересмотреть - и пересмотрел с удовольствием. Прошло много времени, я уже попросту начал сам забывать, как там было надо, и потому мелких ляпов (без которых не может обойтись никакой спектакль) не замечал, а просто смотрел как сторонний зритель. Теперь я наконец-таки чувствую себя в силах рассказать и об этом спектакле, и о том, что для меня значат Чехов вообще и "Три сестры" в частности.

В честь Чехова меня назвали, так что Антон я не просто так. Однако любить Чехова и в особенности понимать его я начал уже будучи довольно взрослым. Мне было лет 18, когда я попал на удачное представление "Дяди Вани", которое выворотило меня наизнанку, после чего пошло-поехало. То есть моя история любви к Чехову не самая типичная. Обычно люди приходят к его пьесам через его рассказы, я же, наоборот, углубился в рассказы только после того как основательно "подсел" на чеховскую драматургию. И потому с лёгкостью увидел, что даже самые ранние и весёлые из этих рассказов написаны всё тем же мрачным и циничным автором "Дяди Вани", "Трёх сестёр" и "Вишнёвого сада".

В общем, прошу любить и жаловать - мой любимый писатель. А любовь, как известно, зла. Любить Чехова непросто, тревожно и мучительно. Вот только разлюбить его, раз полюбив, уже невозможно. Не даёт ни единого повода в себе разчароваться, негодяй такой.

В чём уникальность Чехова? В том, что он парадоксально совмещает в себе несовместимые черты. Я бы назвал его "лишённым идеалов гуманистом". Идеалы ему нужны только затем, чтобы безжалостно над ними насмехаться: он ни во что ни верит, ни на что не надеется и всех презирает. Таких, впрочем, хватает и без Чехова. Но откуда при этом у него столько доброты, столько сострадания к людям, вот что непонятно.

Про Чехова часто говорят, что он предвосхитил театр абсурда. Неправда. Чеховский театр - это и есть театр абсурда. Чехов провозглашает полную и безоговорочную бессмысленность человеческого существования. Острым скальпелем он снимает с нашей жизни все её наносные, фальшивые, выдуманные смыслы, чтобы, убрав весь этот шлак... не обнаружить за ним ровным счётом ничего. Чехов не стесняется говорить о том, что жизнь не имеет смысла, но при этом - вот очередной чеховский парадокс! - и не отрицает того, что её можно прожить хорошо, красиво и достойно.

Это ещё одно парадоксальное свойство Чехова я бы назвал "конструктивным нигилизмом". Чехов отрицает абсолютно всё, но - и в этом его гениальность - отсюда у него ровно ничего не следует. Все наши надежды тщетны, всё, во что мы верим, - иллюзия, всю нашу любовь вы сами себе навыдумывали... Однако всё это совершенно не повод лечь кверху лапками и сразу сдаться.

В двух словах я бы так изложил чеховскую философию. В сущности, совершенно неважно, повяжу я сегодня вот этот красивый галстук или нет: смыслом жизнь моя от этого не наполнится, добрый боженька по головке не погладит, и равнодушная к моим ничтожным проблемам вселенная не изменит движение своих механизмов ни на йоту. Но всё-таки я повяжу его. Просто чтобы оставаться человеком. Хотя это и никому не нужно.

Сам Чехов, отрицающий всё и вся, высмеивающий любые идеалы и безжалостно обнажающий абсурдность нашего существования, сумел при этом, как мало кто, прожить прекрасную, благородную и совершенно не бессмысленную жизнь. Когда же в результате героической поездки на Сахалин он смертельно заболел туберкулёзом, то его мировоззрение ничуть не изменилось. Этот басистый здоровяк, косая сажень в плечах, охочий до женских прелестей и прежде знакомый с болезнями только по университетским учебникам, прекрасно знал, что скоро умрёт. Но он не завопил караул, не распустил нюни, не стал торопливо задабривать судьбу и трусливо прятаться от реальности. Разве что творчество его стало ещё более беспощадным, жёлчным и презрительным по отношению к окружающим, у которых, в отличие от него, были все возможности для того, чтобы прожить долгую жизнь - богатую впечатлениями и делами, насыщенную и осмысленную - а они... Что ж, имел право. Три последние чеховские пьесы переполнены этим мизантропическим раздражением до краёв.

Из всех известных мне художников Чехов единственный, кто бесстрашно смотрит в глаза обступающему его со всех сторон небытию и ни на мгновение не отводит взгляд. Все остальные, даже самые великие, нет-нет, да малодушно зажмурятся и спрячутся - кто за верой в бога, кто за верой в прогресс, кто за верой в человека, кто ещё за какой-нибудь верой-верочкой-верунькой.

Именно поэтому из всех чеховских сочинений самыми невезучими оказались пьесы. Ибо, в отличие от рассказов, пьесы нуждаюются в посредниках. А требовать такого же исключительного мужества, бесстрашия и трезвости от всех режиссёров и актёров - дело неблагодарное. "Немирович и Алексеев видят в моей пьесе положительно не то, что я написал" (это о "Вишнёвом саде").

Приведу очень характерное высказывание Станиславского о Чехове:

"Чеховские мечты о будущей жизни говорят о высокой культуре духа, о Мировой Душе, о том человеке, которому нужны не "три аршина земли", а весь земной шар, о новой прекрасной жизни, для создания которой нам надо ещё двести, триста, тысячу лет работать, трудиться в поте лица, страдать".

Вот ярчайший пример полного непонимания чеховских текстов. Даже лексика какая-то нечеховская. "Высокая культура духа" - что это такое вообще? Антон Палыч от таких выражений обычно брезгливо морщился и выходил из-за стола. Цитаты, используемые Станиславским, все, как на подбор, - одни из самых беспощадных и едких, чего сам Константин Сергеич, похоже, не чувствовал. Например, как можно было не заметить убийственной иронии в том, что чеховские герои, действительно, хотят работать и трудиться в поте лица. Но при этом ведь не работают ни хрена!!! А те, которые работают, лучше бы уж не работали... А про "двести-триста" лет - это тоже из "Трёх сестёр", из роли словоблуда Вершинина, который повоторяет одно и то же, как заезженная пластинка. Впервые видит незнакомых людей и говорит про "двести, триста лет после нас", объясняется в любви и говорит про "двести, триста лет после нас", флиртует с женщиной в присутствии её мужа и говорит про "двести, триста лет после нас", приходит проститься навсегда и снова заводит всё ту же шарманку... Могу себе представить, как довольно хихикал, закусывая губу, Антон Палыч Чехов, когда выводил эту ахинею про "двести, триста лет" в четвёртый раз! Станиславский же, похоже, всё принял за чистую монету.

Не подумайте только, что я хочу как-то принизить великого театрального реформатора. Ни в коем случае! Я очень высоко ценю его идеи и могу похвастаться тем, что многие французы впервые узнали это имя благодаря мне. Без Станиславского никуда! Но, тем не менее, и Станиславский, и Немирович-Данченко были детьми своей идеалистической эпохи. А вот Чехов сумел над ней подняться в такие выси, до которых человечество дорастёт, увы, нескоро. (Лет через двести - триста, не иначе). Несомненно, ничего, что подходило бы для постановки чеховских пьес лучше, чем МХТ, тогда просто не было. Возможно, Чехов и сам не представлял себе, как можно было бы по-другому ставить его пьесы. Но некоторую неудовлетворённость при этом ощущал постоянно.

Впоследствии, конечно же, появился и другой подход к чеховской драматургии, противоположный тому, который можно видеть у Станиславского и Ко. Чехов циничный, несентиментальный, откровенно стебущийся над героями и над зрителями, Чехов безжалостный и злобный. Увы, при таком, казалось бы, внимательном подходе зритель совершенно перестаёт сопереживать находящимся на сцене людям. А без этого вся постановка, сколь бы остроумной она ни была, разом теряет смысл. Как же совместить несовместимое, не делая перекосов ни в ту, ни в другую сторону? Ответ только один: идти вслед за текстом, а не за своим пониманием текста, каким бы тонким и исчерпывающим это понимание ни казалось.

Когда я пять лет назад решил взять на абордаж "Трёх сестёр", многие смотрели на меня, как на безумца. "Великие режиссёры десятилетиями шли к этой пьесе", - говорили мне в числе прочего. Сегодня, пересматривая свой дебютный спектакль, я откровенно горжусь тем, как ловко нам тогда удалось проскочить между Сциллой наивности и Харибдой цинизма. В следующем своём посте (или постах) я намереваюсь рассказать о своей работе над "Тремя сёстрами", сопровождая свой рассказ видеоиллюстрациями.

Продолжение ЗДЕСЬ
Tags: моя жизнь в искусстве, театр
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 11 comments